word-вариант книгу

Иванка пытается объяснить случившееся:
— Я почувствовала ее, когда она подъезжала к дому. И мой организм приготовился. Все уплотнилось вокруг меня, стало непробиваемым. И только. Никакой агрессивности. Ничего, что могло бы ей повредить. Но она оказалась настойчивей, чем я ожидала. Она решила пробить мою стену – увязла в ней и забилась, как в паутине. Она очень испугалась, но виновата сама: пришла за помощью, а хотела надавить на меня. Это никому не удастся. Жаль, что страдает ребенок, – он здесь ни при чем. Ребенок несет генетику отца. У матери и отца несовместимость. Такие дети всегда страдают. Я могла помочь ребенку, могла. Но ей было важнее не попасть в зависимость от меня. Глупости! Скоро бы ей стало тепло, спокойно. Холод ушел бы из ее суставов. Но она дорожит этим холодом. Пусть. Мне жаль, что она ушла. Я не хочу больше ее видеть.

Журналист устроился поудобнее за низким мраморным столиком в кабинете Иванки, отхлебнул крепкого кофе по-турецки, включил миниатюрный магнитофон:
— Скажите, Иванка, почему вы держитесь в стороне от других народных целителей – экстрасенсов? Почему не учавствуете ни в каких объединениях?..
— Сейчас каждый, кто размахивает руками, именует себя экстрасенсом. Уже на столбах клеют объявления: «Дипломированный экстрасенс принимает больных».
— Жесткие слова...
— Напротив. Чем больше будет настоящих целителей, тем лучше, ведь по сути каждый может помочь крайне малому количеству пациентов. Но каждый сам отвечает за свою работу. Моя работа не укладывается в рамки никаких объединений. И я не могу обсуждать на конференциях по парапсихологии то, что было таинством моих предков.
— Но ведь наука должна рахобраться в этом явлении, должна его изучить: оно столько времени было под запретом...
— Я готова поделиться с наукой частью своего знания, хочу помочь ей, у меня большие планы научных опытов. Ноя свободный человек и не собираюсь становиться подопытным кроликом. Не я буду работать с учеными, а они – со мной. Улавливаете разницу? Для меня возможен только такой вариант. Кроме того, есть вещи, которые относятся не совсем к области науки.
— Как вас понять?
— Понимайте как хотите. Скажу одно:мое дело исцелять людей, а это в каждом конкретном случае неповторимое действо – тайна моего общения с пациентом. Я не могу позволить ученым наблюдать за всеми своими больными против их воли... Я почти никогда не раскрываю имен своих пациентов. Человек, обращаясь ко мне за помощью, хочет уйти здоровым, а я хочу, чтоб он забыл о своей болезни, забыл, что вообще когда-то был болен... в этом мое удовлетворение. И кстати – условие окончательного выздоровления. Человеку не свойственно выставлять напоказ свои болячки, даже излеченные.
— Значит, вы не согласны с А.М.Кашпировским, который демонстрирует свои успехи перед огромной аудиторией, выводя излеченных людей на сцену?
— У каждого свои методы. Понимаю, что в такой демонстрации есть и немалый психотерапевтический эффект для людей, находящихся в зале или у экранов телевизоров: они узнают об излечении других, и это, возможно, помогает им самим. Видимо, Кашпировский, прибегая к такому приему, нуждался еще и в доказательствах результатов своих сеансов. Я же ни в каких публичных доказательствах не нуждаюсь: если человек уходит от меня исцеленным, значит, я выполнила свой долг. Представьте себе красивую женщину, которая вдруг принародно подтверждает, что благодаря действиям целителя у нее прошло, скажем, воспаление придатков. Зачем об этом знать всем? Любая болезнь – сугубо интимное несчастье. И только. Достаточно унижает сама боль.
Как-то в газете «Вечерняя Москва» меня сравнили с Кашпировским и Чумаком. Это нелепо. Нельзя сравнивать целителей. У каждого из нас индивидуальное восприятие мира и своей помощи людям.
— А вообразите, Иванка, что вернутся времена «охоты на ведьм», и вам запретят работать – лечить людей.
— Запретить работать мне не может никто. Женщины моего рода помогали людям во все времена. Как можно запретить мне помочь человеку, который обратился за помощью? Кроме того, не забывайте, я могу работать и на расстоянии.
— Некоторые власть предержащие могут решить, что вы опасны, если способны воздействовать на людей на расстоянии. Значит, способны воздействовать и на них. Вы не боитесь?
— Нет, не боюсь. Я ничего не сделаю во вред людям. Но те, кто берут на себя смелость судить о том, о чем не имеют представления, должны помнить древнюю мудрость: несчастье постигнет того, кто поднимет руку на отмеченного Богом.
— Это угроза?
— Нет, напоминание.
— Как вы относитесь, Иванка, к массовым сеансам? Вы знаете, что в некоторых странах они запрещены?
— Надо благодарить Бога, если в стране с чрезвычайно низким уровнем медицины, при катастрофическом дефиците лекарств, таланливые психотерапевты и биоэнергетики проводят такие сеансы. Разумеется, помочь всем массовые сеансы не могут. В тысячу раз эффективнее индивидуальная работа с пациентом. Но если из тысячи человек, присутствующих в зале, такой сеанс принесет пользу двадцати, – это уже великое благо. Я проводила сеансы с группами пациентов, работала с залом. Это тяжелый труд. Видимо, мне все-таки чаще придется практиковать его, поскольку принять всех желающих для индивидуального лечения я физически не в состоянии, а так хочется быть полезной большему количеству людей. И еще раз подчеркиваю – каждый целитель отвечает только за себя.
— Чем же вы можете помочь людям с такими разными заболеваниями? В чем окажется ваше воздействие на массовом сеансе?
— Человеческий организм способен совершать чудеса в контакте с целенаправленной живой энергией, которую я посылаю в зал, пробуждая в человекке скрытые резервы его жизнестойкости, сопротивляемости, поднимая его иммунную систему. Это может дать самые неожиданные положительные результаты. Организм может справиться с любой, даже очень тяжелой болезнью: моя задача – нажать в нем кнопку «сделай сам». И только я знаю, как ее нажать. Скажу с уверенностью: для большинства присутствующих такой сеанс не прозодит даром – он несет оздоровительную, профилактическую функцию, хотя воздействие может сказаться и не сразу.
— Все-таки приходится задать прямой вопрос: не повредит ли это кому-либо?
— Я великолепно чувстую зал и даю свою нагрузку очень внимательно. Единственное условие: на мои сеансы не должны приходить люди в состоянии даже легкого алкогольного опьянения. Алкоголь и та энергия, которой я насыщаю людей, несовместимы. Сразу возникает дисгармония, на которую организм может среагировать отрицательно.
— В таком случае запрет массовых сеансов все же имеет под собой какую-то почву.
— Запрет – за счет страждующих, нуждающихся в помощи и сочувствии?.. Кстати, вдумайтесь, ведь и богослужение в храме – тоже по сути массовый сеанс психотерапии, очищающий душу и, стало быть, благотворно воздействующий на человеческий организм, но в эту тему мне бы не хотелось углубляться.
— Что ж, коснемся другой темы. Вы практикуете ясновидение?
— Очень редко.
— Почему?
— Недавно ко мне обратилась женщина – она хотела знать, кто обворовал и поджег ее квартиру. Я ничего не сказала ей. Не имела права сказать. Если бы она узнала правду, это было бы для нее бoльшим ударом, чем потеря вещей и пожар в квартире.
— А если речь идет о будущем?
— Я считаю, что нет злее несчатья для человека, чем заглядывать в свое будущее. Никто не должен знать, что случится с ним завтра или через десять лет. Заглянувший за черту настоящего подвергает себя смертельной опасности, если он не наделен особым даром.
— А вот, допустим, вы могли бы предостеречь человека от какой-то беды... Можно ли перехитрить судьбу?
— Нет ничего труднее, чем бороться с будущим, которое видишь. И все-таки это возможно. Приведу один пример. Этим летом перед отъездом из Болгарии я несколько дней испытывала сильное беспокойство за мужа. В моем сознании – очень близко – возникал поезд... я решила посмотреть присталней и увидела... То, что я увидела было страшно. Этого нельзя было допустить. Не буду описывать подробности происшедшего. Но когда муж с двумя тяжелыми сумками сходил по ступенькам из вагона видинского поежда в Софии, а состав неожиданно тронулся и пошел, набирая скорость, я в последнюю секунду из всех сил «толкнула», как я умею, уже прыгающего на перрон мужа сзади в спину... Он сильно разбил колено, но это было наименьшим злом. Иначе тяжесть сумок затянула бы его под колеса.
— Если вы предвидели такую опасность, почему не предупердили мужа заранее?
— Избежать этой опасности он не мог. Ее надо было преодолеть – и чем скорее, тем лучше. В противном случае угроза от поезда возникла бы позже в другой ситуации и уже неотвратимо.
— Интересно узнать, Иванка, передался ли ваш дар сыну?
— Пока рано говорить об этом.

На затылке у нашего сына Анатолия, в том месте, где несли свой родовой знак женщины рода Иванки, есть расплывшееся родимое пятно красноватого цвета. Анатолий обладает высокой чувствительностью ладоней: например, способен определить разницу в диоптриях глаз у человека. Однако Иванка считает, что целительство не его призвание.
— Если у него будет дочь, – говорит Иванка, – девочка понесет дальше силу моего рода.

После того как Анатолий пошел в школу, мы уже не могли ездить в Болгарию зимой. Но к весне начинались хлопоты по оформлению документов, беспокойство о билетах – мы внутренне готовились к отъезду на родину Иванки на все лето, до сентября. Постепенно эти месяцы на берегу Дуная или в нашем домике в Балканских горах стали для меня насущной потребностью.
Я понял, как много значит для меня это беззаботное блаженное время, когда удавалось жить только общением с прекрасной южной природой и дорогими своими мыслями, полностью освободившись от всякой суеты. Я полюбил встречать рассветы на Дунае: еще затемно выходил с удочками на свое любимое место к вербам, закидывал две донки и, ожидая первой судачиной поклевки, смотрел, сидя на камне, как закатывалась луна, а солнечный шар медленно поднимался над мысом.
Потом – обычно с рыбой – возвращался домой поспать.
А к полудню уже успевал наплаваться в реке, позавтракать брынзой, помидорами, маслинами и с дымящимся кофейником в руке подняться на свою мансарду под черепичную крышу, на которой обитала целая голубиная колония.
К ночи голоби затихали над моей головой, и только время от времени раздавался шорох крыльев какого-нибудь пернатого полуночника, короткое воркованье и постукивание лапок по черепице. Голуби не мешали мне читать и думать, с ними я уживался отлично. В темноте лестничного пролета начинал петь сверчок, и я никак не мог вычислить, откуда именно доносится его нежное стрекотанье. Я приоткрывал дверь мансарды на лестничную клетку, чтоб лучше слышать его, но он сразу умолкал от электрического света, вылетавшего из моей рабочей комнаты. Тогда я тушил лампочку, зажигал свечу; и успокоенный сверчок продолжал свой концерт.
Неплохо уживался я и с большим пауком, который сплел широкую сеть в углу потолка и скромно жил редкими комарами и мошками, залетавшими к нему. Этот паук-отшельник сначала резко не понравился Иванке, когда она заявилась наводить у меня на мансарде порядок. Она угрожающе подняла метлу, чтоб уничтожить его вместе с паутиной, но я не позволил:
— Не тронь его, мы дружим с ним...
Я привык к беспорядку и пыли,
К паутине в углу потолка.
Мы как будто союз заключили –
И друг друга не тронем пока...
Через несколько дней Иванка пригляделась к пауку и даже стала находить его симпатичным.
— Думаешь, это твой друг? – однажды пошутила она. – Ничего подобного! На тебя он внимания не обращает. А вот меня слушается, я даже могу позвонить ему по телефону. Это мой паук! Сейчас спущусь вниз в квартиру и позвоню ему оттуда. Увидишь, как он ответит.
Она ушла. Я закурил, открыл книгу, но нет-нет да и поглядывал на паука. Через пять минут он вдруг засуетился, засновал взад и вперед по своей сети, словно охваченный беспокойством. Потом замер на месте. И тут паутина начала раскачиваться прямо на моих глазах, сперва – как от слабого ветерка, затем все сильнее и сильнее. Но паук не двигался с места. Вцепившись в свою паутину, он раскачивался вместе с ней, будто в гамаке.
Я сбежал вниз по лестнице, чтоб захватить Иванку врасплох: очень хотелось взглянуть, что она делает в этот момент. Но было поздно, она уже не делала ни-че-го и только лукаво рассмеялась:
— Ну что, видел?! Убедился?
Подобное повторялось несколько раз. Погруженный в работу на своей мансарде, я вдруг ощущал кожей, что рядом творится нечто, – поднимал глаза и видел, как паутина в тишине раскачивается. Я срывался со стула, мчался вниз и заставал смеющуюся жену:
— А-а, мой друг передал, что жду тебя к ужину...
Два-три раза каждое лето Иванка оставляла меня с сыном в городе и уезжала на несколько дней в село, чтобы, по ее словам, побыть одной с бабкой. Приближение этих дней я чувствовал заранее по рассенному виду жены.
— Чем вы там занимаетесь с утра до вечера? – удивлялся я. – Ты от скуки не умираешь?
— Нам с бабушкой есть о чем поговорить. И не надо в это вмешиваться.
Возвращалась Иванка успокоенная. А ее тетрадь пополнялась обычно несколькими странными рецептами. Тетрадь эту она не прятала. И, открыв ее, я читал:



‹ прежная страница • следующа страница ›