word-вариант книгу

Из практики Иванки

Артист Дмитрий Трапезников по-дружески записал на кассеты несколько концертных программ классической музыки для Иванки. Однажды он принес новую кассету. Иванка держала ее в руках, только что прослушав.
Кроме нас и Дмитрия в комнате находился журналист М., который то и дело подбрасывал Иванке ехидные вопросы, как будто нарочно стремясь выести ее из равновесия.
Она отвечала спокойно, пока вдруг неначала сердиться. Сказала М. что-то резкое. Рука ее с кассетой дернулась, кончики пальцев побелели, в глазах появился блеск и тут же погас...
На лбу М. выступила испарина.
Дмитрий и я ощутили телом внезапный наплыв горячего воздуха.
— Успокойтесь, Иванка, – сказал Дмитрий, – давайте лучше еще раз музыку послушаем. – Он взял запись из рук Иванки и снова включил магнитофон.
Послышалось легкое шипение... Кассета была пуста.
— Господи! – расстроилалсь Иванка. – Это я все стерла пальцами... Столько труда! Извини меня, Дима, ради бога...
— Ничего, ничего... – заборматал Дмитрий. – Я сделаю новую запись.
Но больше ничего на этой кассете записать ему не удалось. По его словам, пленка начала крошиться.

Почти анекдотический случай в этом же роде произошел в Болгарии. Знакомые пригласили нас в гости. Собрались три семьи. Смотрели видеофильмы – «Полицейскую академию», затем какую-то французскую комедию.
Потом хозяин отослал детей играть в другую комнату и достал кассету с «порно». Иванка сразу отказалась смотреть, однако все остальные, включая меня, настаивали.
Хозяйка стала уговаривать Иванку не портить общего веселого настроения... Под эти уговоры Иванка взяла видео кассету, повертела в руках, словно разглядывая.
Вдруг я заметил, как все тело ее напряглось, по пальцам прошла дрожь. Не ответив на мой вопросительный взгляд, она вернула кассету хозяину:
— Ладно, можешь ее поставить...
— Ничего не понимаю! – нервничал он через минуту, включив свою «технику». – На кассете ничего нет...
Я отозвал жену в коридор:
— Это ты сделала?! Как не стыдно – ты не интеллигентный человек!
— А вам как не стыдно, интеллигентным людям! Ничего – переживете!

Иванка, я и наш тринадцатилетний сын Анатолий – в доме у наших друзей. Их дети Аня и Ваня возятся со своими маленьким хомячком Пашком.
Внезапно раздается вскрик.
Хомячок, исподтишка «для испуга» посаженный Аней на плеччо не по годам высокого Толи, сорвался и ударился о паркет. Из тельца нежного зверька брызнула какая-то жидкость, он пискнул, подвернул голову с раскрытым ротиком, забился в судорогах и затих. Это смертельно: бывает, хомяки разбиваются насмерть, даже упав со стула...
Аня и Ваня заплакали сразу – одновременно. Лида, их молодая мама, отвернулась к стене, прикрыв слезы ладонями.
Иванка склонилась к безжизненному хомячку:
— Все отойдите!
Она вытянула правую руку и повела ее кругообразными быстрыми движениями в воздухе в нескольких сантиметрах над зверьком. Губы Иванки зашевелились.
— Не-е-ет, маленький, не-е-ет, Пашок, ты не умер, не у-у-умер, ты не умре-е-ешь, – заприговаривала она нараспев.
Этот речитатив прерывался ее ласковыми междометиями-выходами «пффф, пыффф...», похожими на пофыркиванье. Мы со стороны молчаливо наблюдали за происходящим.
Вдруг – хомячок дернул лапкой, задвигался... И, словно втянутый рукой Иванки в невидимую карусель, пополз, пошел – все еще с подвернутой головой – кругами по часовой стрелке, так же быстро, как вращалась над ним рука с длинными, чуть согнутыми пальцами. Потом он выпрямил шею и попытался, запищав, ускользнуть от руки, как будто она обжигала...
— Возьми его и подержи! – велела Иванка хозяину дома Ярославу. – Совсем немного осталось...
— Потерпи, хороший, еще чуть-чу-у-уть... – шептала она над хомячком, продолжая работать рукой.
Пашок принялся рваться из рук Ярослава, кусать его за пальцы. И – отпущенный на пол – резко побежал.
— Два дня детям не прикасаться к нему! – распорядилась Иванка. – А сейчас я обработаю для него кусочек яблока – пусть ест...Через десять минут хомячок в своем ящике жадно уплетал половинку яблока, над которым Иванка немного «поколодовала».
На наших глазах произошло воскрешение из мертвых.
Однако Иванка была настроена шутливо.
— Ничего особенного, – заявила она за чашкой кофе Лиде и Фрославу. – Мой муж обычно из командировок возвращается похожим на вашего хомячка, в таком же состоянии... Так что опыт у меня немалый.
Когда после нашей свадьбы Иванка впервые перевезла в Москву свои самые необхлодимые вещи, я с трудом поднял в аэропорту ее чемодан:
— Кирпичи там, что ли?! Неужели твои платья столько весят?
В чемодане оказалось заботливо завернутое и спрятанное между одеждой деревянное панно, изображающее болгарского царя Самуила, чье пятнадцатитысячное войско взял в плен и солепил византийский император Василий III, прозванный за это «болгароубийцей». История говорит, что на каждую сотню ослепленных воинов император оставил одного поводыря с одним глазом и отправил такой «подарок» своему заклятому врагу Самуилу. Увидев свое искалеченное войско, Самуил умер от разрыва сердца... Резчик уливительно передал слепые безжизненные глаза Самуила. На задней стороне панно я увидел дарственную надпись Иванке...
— Эта работа профессора Рафаилова, – пояснила она, – снята с выставки и подарена мне на память. Мы были дружны с Рафаиловым. Узнав, что я уезжаю в Союз, он предложил выбрать на его выставке работу. Я выбрала эту, зная, что она для него особенно дорога: или эту, или – ничего... Подарок только тогда имеет цену, когда отрываешь от сердца и даришь от сердца... В этом панно для меня боль Болгарии, ее сила, кроме того – близкая мне энергетийная гамма, та жизненная энергия художника, которая будет всегда укреплять мою душу.
С «Самуила» началась коллекция Иванки. Мы были бедны, но если она видела на выстаке или в мастерской художника вещь со своей «энергетийной гаммой», не могла успокоиться, пока не добывала ее, даже когда для этого надо было отдать последние деньги и надолго залезть в долги. На мое счастье, такие работы ей встречались очень редко.
Из Литвы она привезла картину художника Крайчунаса, на которой было изображено раскидистое дерево на берегу пруда. Огромное отражение дерева в воде, почему-то переходящее на другой берег, покрытый талым снегом, напоминало широченные корни.
— Это моя картина, – заявила Иванка. – Здесь два мира: видимый и скрытый от человеческого взгляда... А вот это красное пятно зари в корнях – мой огонь, моя кровь. Художник писал картину – для меня!
Иванка давно уверяла меня, что настоящее искусство насыщено целительной энергией и может лечить многие болезни. Надо только найти свое, нужное тебе произведение – книгу, картину, скульптуру, музыку. Искууство способно восстанавливать нарушенную гармонию в душе и затем – в организме. Но, к сожелению, только немногие способны общаться с искусством на таком уровне.
— Что за дурацкое понятие «экстрасенс»! – говорила она. – Потрясающе неточное понятие... Разве не все мы – экстрасенсы? Это слово означает повышенную чувтсвительность к чему-то. И все. Каждый должен быть экстрасенсом в своем деле, иначе он – халтурщик. И столяр, и каменщик – должны быть экстрасенсами!
— Как же определить то, чем занимаешься ты?
— Когда лечу больных, это связано с биологическим чувствованием живой материи; поэтому, если уж тебе хочется использовать модные западные словечки, более точно будет – «биосенс». Но я – целительница. И не только...
Вернувшись домой из редакции, я застал Иванку утомленно сидящей в кресле с закрытыми глазами...
— Что с тобой?
— У меня был раковый больной. Буду работать.
— Но ведь ты только что занималась раком горла... Ты обещала мне не брать онкологию еще месяца три!
— Вчера я была на концерте Баха...
— Не вижу связи.
— Было мгновение, когда музыка сказала мне, что сейчас нельзя щадить себя, – надо сгорать... и возрождаться, становясь еще сильнее. Человека, который приходил сегодня, выбросили из больницы умирать. А я хочу, чтоб он жил. И он будет жить – долго.
— Значит, твоему пациенту повезло, что когда-то Бах написал музыку для Иванки?
— Может быть...



‹ прежная страница • следующа страница ›